Тамара Михайловна Тимашева. Бабушкины тайны (стр. 2)

<< назад на стр. 1

Бабушка достает из сундука черный касторовый жакет, пахнущий нафталином, рассматривает его и снова аккуратно укладывает его на то же место. Жакет она надевает по праздникам. Но почему он касторовый? Даже взрослые не знают, почему так: кастор — сукно, а касторка — лекарство? Говорят, что касторка очень противная вещь. А жакет такой приятный, мягкий, бархатистый.
А тетя Нюра «к слову» стала рассказывать, что в деревне Шевелево, что недалеко от Староселья, жила в имении барыня, которая всех больных, что приходили к ней, лечила касторкой. Вот заболели у маленькой тети Нюры глаза, она и пошла в имение. И там барыня дала ей выпить касторки. Мне не разрешалось вмешиваться в разговоры взрослых, и я совершенно не поняла, почему маленькая тетя Нюра шла домой не по дороге, а все бежала по кустам, отчего все смеялись?

Бабушка дает мне посмотреть роскошный альбом: на белых картонных листах с золотым обрезом цветные открытки. Барышня и кавалер в саду на скамеечке, барышня и кавалер плывут в лодке, барышня и кавалер на качелях, кавалер изящным жестом переводит барышню по кладочке через ручей, барышни и кавалеры, барышни и кавалеры... Но жеманные барышни и усатые кавалеры меня мало интересовали. Меня завораживал золотой обрез альбома, я то разворачивала его гармошкой, то складывала.
Но снова я смотрю в лицо бабушки и шевелю губами: «Кар-точ-ку...» Бабушка загадочно улыбается и достает со дна сундука завернутую в серую холстинку большую фотографию, наклеенную на картон. Цвет фотографии голубовато-фиолетовый. В саду под деревьями расположилась семья. Отец, священник, в рясе, с крестом на груди. Мать, в черной кружевной шали. Две маленькие девочки, в белых пелеринках. За ними три мальчика постарше, все в шляпах-канотье. Бабушка знает, что я люблю смотреть на эту фотографию, где она такая маленькая, как я. Она тогда чему-то радуется, глядя на меня. У нас не было фотографий моих родителей в детстве, и я в который раз впиваюсь глазами в личико девочки, а потом перевожу взгляд на бабушкино морщинистое лицо. Неужели и я так состарюсь?

Тамара Михайловна Тимашева 1

Парадный портрет семьи Русаковых-Алексеевых. Дед Русаков Ефрем Васильевич и бабушка Елена Андреевна (из семьи священников Чистяковых), над ними дочь Мария с мужем Григорием Алексеевым и приходящая няня, рядом дети Марии и Григория - Анна, Сергей и Лида (на коленях у деда). Москва, 1928 г.

Я перебегаю в зал, смотрю на фотографию в рамке на стене. Здесь бабушка уже старенькая, но ничего... она все равно хорошая... Рядом с нею дед Ефрем, седой, бородатый, держит на руках маленькую Лидочку. Она моя ровесница, та фотография сделана в 1928 году. Бабушка и дедушка ездили в Москву в гости к своей старшей дочери. Вот она и ее муж, обнявшись, улыбаются за спиной дедушки и бабушки.

Эту фотографию у нас дома называли «парадной». Она производила впечатление состоятельной, благополучной семьи. Еще бы, дети с няней! Девочки нарядные, а мальчик с галстуком-бабочкой, такой важный, благовоспитанный. И это отъявленный хулиган московского двора! Мой двоюродный брат Сережка. А няня?Это просто соседка, что иногда присматривала за детьми. Их семья занимала крохотную комнатку в большом старом доме с двором-колодцем. На месте этого дома в «Зарядье» теперь гостиница «Россия». Все дети спали вместе, а если приезжали гости, то их спать укладывали под кровать, иного места не было. Но это смотря какие были гости, а то тетя Маня и дядя Гриша сами отправлялись под кровать. Тетя работала кондуктором трамвая, дядя обрезал по городу деревья. Всех детей на лето отправляли к нам в деревню. Старшая Нюра рано бросила школу и пошла работать на парфюмерную фабрику, завязывала бантики на флаконах и клеила этикетки. Она привозила мне разноцветные узкие ленточки и красивые этикетки, из которых помнится одна, где «через леса, через моря колдун несет богатыря» — одеколон «Руслан и Людмила».

Я отрываюсь от «парадной» фотографии и спешу в столовую, а то вдруг бабушка снова спрячет ту карточку на дно сундука... Когда я была уже постарше, спросила, почему такая красивая карточка не висит у нас на стене? На перегородках в зале и спальне было много фотографий в рамках. «Ты что, маленькая, не понимаешь? -ответили мне. - Бабушкин отец был священником! И все ее три брата, вот эти мальчики, тоже стали священниками. А сестра ее, Тоня, была замужем за усвятским дьяконом...» («Да, все три брата Чистяковы, — рассказывал мне впоследствии отец, были священниками. Егор Андреевич в селе Копыревщина. Его дом потом заняли под волисполком. Петр Андреевич в селе Ёшки Смоленской губернии». Где был Илья, младший, неженатый, отец не помнил.) «Теперь карточку священника с крестом на груди на стену не повесишь, - говорили мне. - А то еще припишут чего-нибудь папе... Или дяде Васе, а он в Кремле служит... Вон взять, например, Головкина, ни за что человека упекли!..» То, что у нас есть тайна; мне нравилось. Карточку никому нельзя показывать! Мы с Толиком любили тайны. А в сундуке было и еще нечто тайное: блестящий сверток обрезков золотой и серебряной парчи. Это ризы, одежда священников... Тоже никому нельзя показывать! А когда в 1936 году разрешили ставить елку, то бабушка отдала нам с Толиком эти кусочки риз. Мы вытаскивали из них гибкие блестящие нити, скатывали их в шарики и вешали на елку. Шарики переливались дивным, затаенным блеском...

А за что «упекли» Головкина, я знаю. Об этом у нас целый вечер разглагольствовал Сигней. (Соседа Евстигнея все звали Сигнеем.) Сигней был завсегдатаем нашего дома и дома Головкина. К нам он приходил резать кур и уток» а вечером на чай. А к Головкину он бежал «разжиться» табачком или учуяв выпивку. Головкин был любителем оргий. Жуир, фанфарон и донжуан. Колоритная личность!

Из-под умопомрачительной «казачьей» фуражки выбивались белесые кудри, залихватски топорщились желтые усы и усмехались прищуренные глаза, шальные, бесовские. Голос гудящий бас. Носил военные френчи, галифе, накидки, башлыки, у него был дорогой саквояж с никелированными ручками. Во время гражданской войны Головкин был комиссаром инженерных войск Западного фронта. Отсюда вся его экипировка. Когда я читала «Мертвые души», мне казалось, что все выходки Ноздрева Гоголь словно списал с Головкина. Актер Михаил Жаров в фильме «Медведь» по пьесе Чехова — это же прямо живой Головкин!
Однажды вместе с отцом я заходила к Головкину. У него был большой добротный дом. Рядом с домом бетонированный колодец, который у нас называли Поповым. И еще остатки железной карусели, куда мы с нянькой брата прибегали покататься. Головкин пытался для нас что-то сыграть на расстроенной фисгармонии, подпевал, получалось громко, но нескладно. (Прямо Ноздрев с его шарманкой!) Головкин любил оригинальничать. Приходя к нам, садился непременно на пороге, вытянув длинные ноги, пускал из трубки витые колечки дыма. Своему сыну, Жоржу, румяному, вальяжному крепышу, Головкин дал прозвище Дюк. Никто не знал, что это слово означает, но оно удивительно подходило к Жоржу. (Латинское: герцог.) И вот Головкина «упекли!..»

«Я же ему, дураку, сколько раз говорил, - кипятился Сигней, прихлебывая из блюдца чай - Говорю, Илья Андреич, попомни мое слово: возьмут тебя на цугундер за твой язык!» (Мне тогда в слове «цугундер» виделось что-то тяжелое, черное, грохочущее, способное раздавить. А в каких только словарях я не искала потом перевод этого слова! Но кроме как Zug - поезд и unter - под, между, ничего не находила. Смысл выражения «взять на цугундер» мне был понятен, т. е: арестовать, посадить, даже подцепить. А совсем недавно один старый человек мне сказал, что это означало сцепить вагоны, «взять на цугундер», и это, мол приобрело двусмысленное значение. Насколько это достоверно, ручаться не могу. Спросила и у молодого машиниста, такого выражения он и не слышал. Сейчас автосцепка вместо тех прежних двух крюков сцепки вагонов. Но все же слова : Zug - «поезд» и unter - «под, между» подтверждают значение «подцепить».) «Ну, что ты, говорю ему, — продолжал Сигней, ну, что ты всем рассказываешь, что к тебе в гости ездил Тухачевский!» А Тухачевский и был у него всего один раз! Да и то не к нему он ехал! А к своему другу в Староселье, к Косте Осипову! Мороз был, вот они с Костей и заехали к Илье погреться. А я как раз в тот вечер у него сидел. А Илюха тогда опять выгнал свою Серафиму, стал искать чего закусить, а дома шаром покати! Ну полез Илья на чердак, снял окорок. И чего же он удумал! Подвесил окорок прямо над столом, ага... На крючок от лампы. «Будем, - говорит, - резать ветчину, сколько кто захочет». А гостям это видно понравилось, смеялись...».

Сигней торжественно опрокидывает на блюдце чашку вверх дном, это у него означает конец чаепитию. Достает тряпицу, вытирает мокрую лысину и шумно вздыхает: «Эх, Илюха, Илюха, черти тебя за язык тянули! У него спрашивают: «Илья Андреич, откуда у тебя эта трубка?» А он чего сказал: «Это мне Левка Троцкий подарил!» И это ж надо было такое выдумать! Вот и загремел с этой трубкой! Загонят его теперь, куда Макар телят не гонял!»

Фото Тимашева Т.

Тамара Русакова. Ярцево. 1929 г.

Как «загремел» Головкин я тоже видела. Вбежала нянька с криком: «Головкина арестовали! Везут!» Мы выскочили на крыльцо. По мосту пронеслись дрожки. Мелькнула понурая спина Головкина в белом армяке. Рядом с ним сидели двое. Больше Головкина никто не видел...
Но мне рассказывали (это было, кажется, в 60-е годы), что в село приезжал сын Головкина, Жорж, важный московский чиновник. (Недаром отец окрестил его Дюком!) Жорж говорил, что отца реабилитировали посмертно, а он теперь приехал получить компенсацию за дом и имущество отца. Но совхоз ему в этом отказал. Однако, как говорили его родственники, Жорж компенсации все же добился, но не в совхозе, а в самой Москве.

Нo вот что я тогда узнала! Оказывается, дом Головкину не принадлежал, а он выгнал из своего дома старенькую одинокую попадью. Беззащитная женщина пожила какое-то время в баньке, а потом куда-то исчезла. (Мне в детстве Головкин представлялся помещиком. И я думала, почему же все его братья такие бедные? Вот тебе и помещик!)

У нас в столовой на перегородке висела карта Смоленской области. По этой карте я научилась «путешествовать». «Смотри, - сказал мне отец. - Вот этот кружок — наш город Дорогобуж на Днепре, а эта ниточка - Днепр. А вот эти линии, словно со шпалами, это железная дорога. А это наша дорогобужская ветка, помнишь, мы летом по ней ехали, там на переезде, где речка Вычевка, тетя с флажком стояла, помнишь, ты ей рукой махала? Давай сюда свои карандаши, мы сейчас пометим все знакомые тебе станции. Вот это станция Свищево, помнишь, мы ехали туда через лес, где водятся разбойники? Так, пометим Свищево, едем дальше. А вот это Ярцево, помнишь Яр це во?». Мне не помнить Ярцево!.. Мы с мамой ездили в Ярцево, когда папа учился там на каких-то курсах. В ожидании перерыва в его занятиях мы гуляли по улице. И вдруг... «Ой, мам!». Я кинулась к витрине. Конь! Белый конь под черным лакированным седлом... Какими же уродами вспомнились вмиг мои деревянные кони, что мне привозили с ярмарки! Мама с трудом оторвала меня от витрины: «Идем, вон папа...». На улицу высыпала толпа молодых мужчин. Я бросилась к папе с отчаянным криком: «Пап, купи коня!». Мужчины захохотали.

Почему мне тогда Не купили коня? Не знаю. Может быть, в самом деле у мамы не хватало рук, чтобы везти отсюда еще и такого большого коня. Реветь и канючить? Это исключалось! Но слезы капали... Мне объясняли, что на этого коня нельзя даже сесть, не то чтобы на нем кататься. Ведь он из папье-маше, сразу развалится! Слезы капали... Наконец Мне сказали, что с таким конем нас даже в вагон не пустят! И придется нам ехать домой на какой-нибудь телеге. Выбирай, - сказали мне, - конь или поезд. Нет, я не хотела трястись в какой-нибудь телеге, я хотела мчаться вперед, как ветер! И чтобы за окном летели мосты, реки, рощи, луга с пасущимися коровами, будки обходчиков... Я выбрала поезд.

Сохранилась фотография того дня. Мне два года. Стриженый ушастик в платьице с оборочками, кружевами, в сандаликах с носочками. В одной ручке зажат пучок бессмертников, другой держится за сучковатую изгородь - это интерьер фотоателье. А в глазенках, которые еще недавно были полны слез - жалость... Жалость к самой себе: у меня не будет белого коня... (Так и не было в моей жизни белого коня! Я выбрала поезд. И добрую половину жизни летели за окном луга и рощи, станции и полустанки, свои и чужие...)
Путешествуя по карте, я «навещала» в Смоленске тетю Нюру, в Ельне - дядю Лёню. А в Вязьму ездила за вяземскими пряниками. А сколько белых коней «привезла» я из Ярцева! Табун...

А когда я была уже во втором классе, папа повесил на перегородке в зале карту Испании. В Испании шла война. Из Испании везли в СССР испанских детей. Нам всем: мне, братишке Славке и Толику — купили шапочки-испанки - красную, синюю и зеленую. (Это были рогатенькие пилотки с кисточками.) Теперь я путешествовала по Испании, читая звучные названия: «Бильбао, Сарагоса, Барселона, Картахена..:» Нет, я не «ездила» туда «воевать», а «вывозила» оттуда испанских детей...

Внизу на карте был ряд фронтовых снимков. Однажды я рассматривала их, стоя на коленях на деревянном дедовском диване. «Ведут мятежников, захваченных на фронте Бильбао», хорошо же я запомнила эту подпись! Я резко выпрямилась и поддала плечом рамку висевшей на перегородке «парадной» фотографии. Рамка грохнулась о диван! На мое счастье, стекло уцелело. Но перекосилась картонка с обратной стороны фотографии, а из-под нее что-то голубело. Я вытащила два оставшихся ржавых гвоздика, сняла картонку, развернула голубую бумажку, да так и застыла с нею в руках...

На меня глянули четыре веселых девочки в розовых платьях, женщина с высокой прической, военный в голубом мундире и мальчик в матроске. Все мое внимание устремилось на мальчика: как он похож на Жоржика Гроусова, у него тоже есть такая матроска! Он в ней был на празднике. Подошел ко мне, набычил голову и сказал: «На!». Сунул мне в руку большое красное яблоко. И сам стал красный, как это яблоко. А кругом захихикали. И теперь дразнят Жоржика моим «женихом». Только Жоржик озорной, а этот мальчик задумчивый, даже грустный. Отчего он такой, если все девочки веселые?

Я перевела взгляд на военного: усы, эполеты, аксельбанты... Меня бросило в жар: царь! Это же царская семья! Вот за это уж упекут так упекут! И папу, и маму, и даже, может быть, бабушку... Кто спрятал сюда этот портрет? Покойный дед? Ведь это он делал рамочки. Или бабушка? Или они вместе? Спрятать это поскорее, спрятать!.. Мне кажется, что кто-то всходит к нам на крыльцо... Нет, нет, ведь Стоп не лает, а он уж никого не пропустит.

Дрожащими руками прячу портрет за картонку, забиваю гвоздики подвернувшими под руку ножницами — и «парадная» фотография снова ,в рамке на стене. Разорвать портрет царской семьи мне даже не пришло в голову. Своим открытием я поделилась с Толиком. А Толик умел хранить тайны, и это ведь была «страшная тайна», так он сказал...

А однажды я подслушала разговор моих родителей. Они лежали в спальне и тихо разговаривали. А я спала за перегородкой в зале. «Ты спишь?» - спросила мама. Я не ответила и, притворяясь спящей, шумно и ритмично задышала. Чуть помолчав, мама тихо заговорила: «Надо бы вынуть из рамки эту фотографию моряков с подлодки, да все руки не доходят». — «3ачем? - возразил ей отец. - Ну, кто он тебе, этот подводник? Муж твоей двоюродной сестры! А ты тут при чем?» - «А, будут там разбираться, кто при чем, а кто не при чем! А зачем, мол, вы эту фотографию храните? Ведь его арестовали, он же немец! А на подлодке авария была...» Мама вздыхает. А я сразу вспомнила, что у нас есть фотография дочери этого  подводника, Анечки, нежной девочки в белом. Говорили, что Анечка рано умерла. И тут мне подумалось: Анечка умерла потому, что ее папу арестовали. (Вот фамилию ее отца не могу вспомнить, не то Шульц, не то Шольц.) «Да кто к нам в спальню заглядывать будет?». Отец засмеялся. «Ты еще скажи, что и фотографию тети надо спрятать, раз она была горничной графини Сологуб...» — «А ты не смейся, сердится мама, — да она на этой фотографии сама словно графиня! Стоит кому накапать... Вон, возьми опять же Головкина с его трубкой!..»

Летом сорок первого года мы вернулись из эвакуации в свой разграбленный дом. На полу валялись рамки и фотографии. А все стекла кто-то унес. Царского портрета нигде не было. Многие из тех фотографий пропали у нас за время войны. Но уцелела бабушкина «парадная», моя ярцевская, карточка девочки Анечки и карточка тети-«графини».
«Дзамм!» — прозвенело из детства. Это бабушка Лёня закрыла свой сундук. Сундук, в  котором было то, что было раньше и чего нет теперь...
(2001)

<< назад