Дневник. Артемий Иванович Евтихов (1867 – 25.05.1952) Часть 1

Артемий Иванович Евтихов 1867 – 25.05.1952 КОЕ-ЧТО ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ
Гомель 1924 год

Часть 1.

Моё детство ( 1867-1877 г.г. )

Родился я в городе Дорогобуже, Смоленской губернии, 12/24 октября 1867 года. Родители мои были Иван Яковлевич Евтихов и Феодора Данильевна (урожденная Першина). По словам отца, при рождении я был слаб здоровьем, а потому крещён в первый же день появления на свет. Имя, которое я ношу, избрано и дано по желанию священника, так как ни одного такого имени, по его заявлению, во всём приходе (около 700 дворов) не было.

Когда мне исполнилось лет 5-6, как передавала впоследствии сестра моя Анна, я в одно время настолько был болен, что находился при смерти и даже по этому случаю у моего «одра» (постели), по установленному обычаю, зажигалась «страстная» свеча. В семье нашей, кроме меня, были сёстры Пелагея и Анна и братья Дмитрий, Василий и Иван (последние двое родились от первой женя отца).

Первые годы моего детства я припоминаю с трёхлетнего возраста, а может быть и раньше. По заведённому исстари обычаю, у моих родителей была непременная священная обязанность посещать церковные службы, привлекая для этого и детей. Для этой цели, как сейчас помню, носил меня на руках в церковь старший брат Василий. Хотя церковь была не вдалеке от дома (саженей приблизительно 200), от которого нужно было делать большой подъём, но, тем не менее, такого расстояния я ещё, очевидно, не мог полностью проходить. Следовательно, надо полагать, имел тогда приблизительно около двух лет.

Дом отца был деревянный, состоящий из двух комнат. В первой из них находилась обыкновенная русская печь с большим каменным углублением под ней для хранения мелкого картофеля и обиходных предметов хозяйки: ухватов, кочерги, лопат и прочего; две лавки для сидения, стол, две широких кровати, посудный шкаф, полати, необходимейшее в каждом «простом» доме приспособление для спанья в период холодов и складывания кое-каких мелких вещей. Это – своего рода передняя-кухня-столовая, имевшая одно окно на улицу, а другое – на двор. Во второй комнате, также двухоконной, предназначенной для приёма гостей и вообще более почётных лиц, имелось насколько простых стульев, стол, зеркало, иконы (из них одна, кстати сказать, принесённая отцом из Киево-печёрской лавры, когда он путешествовал на богомолье пешком, несмотря на двухсотвёрстное расстояние), картины, банки с цветами, кровать в углу, отделённая занавесом. Для согревания воздуха имелась изразцовая лежанка – отросток русской печи. Сзади дома, разделённого сенями с кладовою, находилась «светёлка» с отдельным чуланом для хранения разного имущества. Эта «светёлка»-склад служила вместе с тем и спальнею в холодное время года. При доме был сеновал, хлевы для животных и птиц, погреб, навесы для телег, дров и прочего инвентаря и материалов. Все эти постройки вплотную примыкали одна к другой, образуя круг, то есть, иначе говоря, хозяйский двор, как это вообще принято устраивать у нас на Руси.

Незаметно время беззаботного детства летело. Я подрос, окреп, почувствовал силу, стал весьма быстро бегать и впоследствии свободно пробегал трёхвёрстное расстояние. Этому способствовало месторасположение дома: находился в котловине, обогнутой полукругом возвышенностями и обращённой прямо к югу. Припоминаю, бывало, иногда чем-нибудь провинишься и должен быть за это наказан. Если в таком случае приходилось убегать от брата Василия, обязанного наблюдать за мною, то последний никогда не мог меня догнать и только угрозы о наказании со стороны отца заставляли сдаваться на «капитуляцию» и я останавливался, отдавая себя в руки правосудия. Обыкновенно наказание, за весьма редким исключением, дальше угроз не заходило.

В летние жаркие дни, во время сенокоса, с большим удовольствием я проводил время на лугах, кувыркался в мягком и душистом сене, собранном с лесных полян, изобилующих разновидными цветами. Это время для меня самое интереснейшее в жизни, глубоко запечатлевшееся в памяти. С таким наслаждением, бывало, закусываешь, набегавшись вдоволь, в кругу семьи и родных (у нас были общие с двоюродными братьями луга)! Как приятно было сидеть за трапезой прямо на густой зелёной траве, среди благоухающих цветов, под ветвями высокого развесистого дуба! Это просто-таки напоминало живописную картину библейского Авраама со странниками-гостями. Как были сладки на лугу тогда обыкновенные, чуть сдобренные, щи, каша, молоко топлённое!

Но не в одной забаве и развлечениях приходилось проводить такое «блаженное» время. На моей обязанности иногда, поочерёдно с братом, лежало – наблюдать за пасущимися лошадьми и при том очень зорко, так как местность - пастбище была покрыта в большинстве лесом с небольшими полянами лугами. На шеи лошадей поэтому всегда навешивались бубенчики, либо особого вида колокола («балабоны» по местному названию), для того, чтобы можно было слышать, где пасутся лошади.

Вода для питья на сенокосе постоянно хранилась в дубовом бочонке-баклаге, спрятанном, во избежание согревания в свежескошенной траве, в тени густых деревьев. Пили эту воду, по большей части, за неимением кружек, просто посредством трубочки, заменявшей насос, вырезываемый из высокой лесной травы (вид укропа), имеющей пустотелый ствол.

Проведя день на лоне природы в разнообразных развлечениях, за порученным отчасти делом, как любо-мило было возвращаться с сенокоса домой, сидя на верху высоченного воза сена: мягко, как на пружине, качает тебя во все стороны, видны разнообразные картины творений природы и искусства! А дома, в своём родном гнезде, после свалки сена, как хорошо, бывало, кувыркаться и прыгать с высокой балки «пуни», переворачиваясь в воздухе, прямо на свежее душистое сено, взрыхлённое, как пух.

У меня была какая-то особая страсть смело взбираться ввысь: на деревья, домашние постройки, колокольни и прочее. Это оставляло одно из лучших моих развлечений. Обозревая сверху разнообразные предметы, я любовался всем видимым внизу, вдали: приходя от сего в восторг. Так и хотелось оттуда лететь да, к сожалению, недоставало крыльев. Но такая страсть, однако, не обошлась даром: пришлось два раза упасть с деревьев, при том с такою силою, что искры с глаз сыпались и я, только благодаря нетвердости почвы и попутных ветвей, нарушивших инерцию, отделался от худых последствий для здоровья.

Невдали от моего местожительства (около ½ вер) протекала маленькая реченка «Ерзовка», как мы. дети, её называли, берущая поток из-под возвышенности, выбиваясь «ключом» из-под обрыва. Любил я с друзьями проводить время у этого «живого» источника, густо обросшего зелеными деревьями, кустами и большою травою. Мы собирали в устье этой бурчащей реченки и по берегам её разноцветные камешки, выбирая из них красящие, годные для рисования картинок. В жаркое же время сделали на этой реченке запруды, натаскивая хворосту, земли, дерну и затем купались в взбурленной воде, отличавшейся, как бы когда не было жарко, всегда постоянным холодом.

Прогулка в это излюбленное место служила не всегда только развлечением, но и пользою: я снабжался иногда заодно мешком, в который должен был нарвать травы для корма свиней. Немало получал я ожогов рук от крапивы сквозь продырявленные рукавички. Тогда всё думалось: зачем создано такое вредное растение, без которого вполне возможно было обойтись, не сознавая, крапива – полезная пища для скота.

Домашние игры у меня с друзьями были весьма разнообразны. Так, например, летом: запускание бумажных змей с бубнами и трещотками под «небеса», постройка домиков, мельниц, тележек, лошадок, вылепливание из глины разных предметов и прочее; игра в «лапту» (перебрасывание мяча ударом палки), в «телепни» (попадание палкой в столбики), в «кочерги» (отнятие друг у друга деревянного шара, посредством удара по нем палкою с загнутым наконечником, для чего определялись известные расстояния, обозначавшиеся углублениями – ямками), в «бабки» (ножные кости скота), в «солдаты» (маршировка рядами с тростями на плечах) и так далее; зимою же: катанье с гор на санках, ледянках (обрубленный кусок льда с сделанным углублением, старое решето, облепленное навозом снизу и затем обильно облитое водою и замороженное, катание на «козе» (скамейка на четырёх ножках, вставленных в старую доску бывшей сохи, имеющую два согнутых рога, где насаживались лемеши), на коньках, а по неимению последних даже просто на дощечках, подкладываемых под подошву сапога с укреплением к нему верёвочками; в оттепель – вылепливание толстеннейших баб из снега, а в весьма большую стужу – путешествие к друзьям на дом для дружеских бесед, ознакомления с картинками и для прочих развлечений, смотря, так сказать, по наличию имеющегося у того или иного товарища материала.

Не могу не сказать и о кулачных боях, бывших в период моего раннего детства. Такие бои у нас, в Дорогобуже, существовали, как и везде на Руси, среди народа, любителя боёв. Участником в них я не был, но тем не менее ходил, поддаваясь влиянию товарищей-соседей, полюбопытствовать на эту своеобразную «войну». Бой по большей части проходил осенью, когда все огороды были сняты, на так называемой «Золотой горке». Это одно из возвышений, имевшее уклон из песчаной жёлтой почвы, напоминавшей, как бы оттенок золота. Туда сходились с нашей стороны: «косоровцы», «большаковцы» и другие (жители улиц «Косой ров», «Большой» и прочие) и «слобожане» (жители приднепровного селения, называемого «слободою»). Участники боёв были мальчики лет 12-15, а в прежние годы, как часто передавали люди, даже взрослые «бородачи».

Первым сигналом к открытию боевых действий служил выкрик нескольких голосов с одной какой-либо более подготовленной к выступлению стороны: «Давай! Давай! Давай!» – зазывали протяжными голосами вояки. Вслед за этим сигналом начинали, медленно надвигаясь, приближаться «армии» одна к другой, чувствуя себя как-то боязненно-нерешительными. Впереди их находились обычно более отважные, как это бывает и везде, они имели засученные рукава, сжатые кулаки и пресерьёзно-сердитые выражения лиц. Наконец противники сходились вплотную и начинали «работать». Каждый боец ударял то одним, то другим кулаком первого попавшегося под руку «неприятеля» по чем попало, входя всё в азарт. Обессилевшие через некоторое время в бою или струсившие и не желавшие быть изрядно избитыми, иметь синяки, очутиться в крови, падали на землю. Это был знак примирения (сдача на «капитуляцию»), после чего они не считались участниками «сражения». Обычное правило: «лежачего не бьют» соблюдалось всегда в точности. сами же капитулировавшие медленно отползали на «четвереньках» из «боевой зоны» в сторону, кончая по большей части на этой неудаче своё проигранное дело. Другие же, более храбрые и настойчивые бойцы, продолжали схватки до тех пор, пока, в конце концов, не обнаруживалась явная слабость одной из воюющих сторон, ввиду большого процента убыли из «строя», и тогда побеждённые позорно отступали. Если же иногда внезапно появлялся с нашей стороны, если она поколебалась, на подмогу «Алёшка Шуга» (так звали одного очень бойкого и обладавшего большою силою мальчишки-подростка), тогда сразу возрождался упавший – Ребята! Алёшка Шуга идёт! Бей их! Вперёд, ребята! – раздавались тогда громкие ободренные голоса и, затем, вскочивший в самую гущу Алёшка начинал толкать врагов, что называется швырять в разные стороны, подбадривая этим товарищей и, в то же время, наводя панический страх на противников. Результат сражения сразу же сказывался: побеждённые один за другим сразу же складывали «оружие» и, будучи сконфуженными, с понуренными глазами, постыдно удалялись восвояси.

Не долго пришлось наблюдать таки добровольные весьма вредные бои, этот пережиток тёмной старины, так как таковые, очевидно, сами собою исчезли, по наступлении среди народной массы кое-какого самосознания, уважения к личности человека-соотечественника, а также, может быть, вследствие запрета, как говорили, со стороны властей.

За городом, в расстоянии около двух вёрст, протекала небольшая река, впадавшая в Днепр. На эту реку, обросшую ивами, ольхою и прочей растительностью, я, в сопровождении товарищей, отправлялся иногда в более теплое время для ловли рыбы сетью (саком, как у нас называли). Ловля происходила таким способом. Посреди реки, вниз по течению, ставилась сеть, которая поддерживалась с боков двумя мальчиками. другие же мальчики, отойдя на некоторое расстояние от сети, входили в реку имея в руках болты (палки с надетым на конце коротким бруском) и начинали ударять ими в воду, гоня таким способом перед собою в сеть в взмученной воде напуганную рыбу. Замечательно, то, что при такой ловле щуки весьма редко попадались. Они обыкновенно, ударившись в сеть, удирали обратно, быстро промчавшись иногда даже между ног нас, рыболовов.

Приходилось изредка, подражая другим, ловить также и раков, для чего применялся самый простой способ: добыча их голою рукою из-под берега реки или из-под корча дерева. Но это развлечение, признаться, было для меня из весьма неприятных, ибо случалось: то рак своею острою клешнёю до боли сдавит тебе палец руки, если не успеешь его быстро обхватить, то попадётся иногда строптивый скользкий-прескользкий налим, напоминающий змея и поэтому вызывающий не только какую-то робость, но и, как имеющий слизистую оболочку, особое чувство гадливости.

Завидуя охотникам, приносившим дичь из лесу, однажды я с друзьями возимел желание также, в свою очередь, поохотиться. Мы отправились в местность, поросшую кустарником, невдали от Днепра, залитую частью водою с выступавшими из-под неё моховыми кочками. Мы были, разумеется, без ружей, лишь с голыми руками в засученных выше колен штанишках, надеясь на свою прыткость и, желая всё же попробовать и в этой отрасли счастья. Дошли по назначению, разбрелись, как следует, в рассыпную и стали разыскивать добычу, наивно думая, что таковую легко можно взять голыми руками. Проходя по зарослям ещё вдали наша добыча, о которой мы всю дорогу мечтали и говорили, быстро поднималась перед нашими глазами кверху и мгновенно уносилась вдаль, громко похлопывая крыльями и скрываясь из виду, так мы безуспешно долго бродили, замочив свои штанишки. Но, в конце концов, однако мне повезло. Случайно подошёл я вплотную к гнезду одной утки, которая моментально ринулась от меня, а её утята один за другим быстро юркнули кто куда мог, причём один из них спрятался на моём виду в воду, показав сверху кончик хвоста. Я мигом наскочил на него и быстро извлёк утёнка из воды, будучи весьма радым такой неожиданной добыче. В этот момент, как назло, предстал передо мною неизвестный человек, сказав: «Мальчик, покажи мне, что это за птица». Я исполнил его желание, ничего худого не подозревая, но неизвестный, положил утёнка в свою сумку и был таков, не взирая на мою «усердную» просьбу вернуть мою добычу. Таким образом, моё восторженное настроение внезапно сменилось в горестное, с которым я и отправился восвояси. В детстве также я был любителем всевозможных устройств и, между прочим, возимел желание создать своей работы стенные часы. Выпилил дубовые кружочки, вымерил, согласно циркуля, и вырезал зубчики, сделал шестерни, маятник и всё честь честью, что следовало. Собрал механизм, думал, что всё одолел. Но, когда попробовал ход, то таковой оказался никуда не годным. Так мой труд и пошёл насмарку.

В тёплые летние дни иногда приходилось ездить с братом на лошадях на ночлег, по большей части к мельнице, так называемой «Шагирка». Приятно было проводить там время иногда целые бессонные ночи при зажженном костре. Любил я эту местность, увлекался красотою поросших там деревьев, зелёными лугами, блестящим на солнце прудом с подпрыгивающими на нём серебристыми рыбками, с постоянно шумевшею водою на мельнице и монотонными звуками жерновов и колёс, издаваших своё бесконечное: туг-туг, туг-туг, туг-туг.

В большие праздники родители направляли меня в местный «острог» (тюрьму) с подаянием (пищевые продукты) для вручения в пользу заключённых, что требовалось в исполнение христианского закона о любви к ближнему. Когда, бывало, подходишь к тюремной двери, надзиратель чрез слуховое оконце вопрошает: "« К кому? Зачем?». И, получив надлежащий ответ, впускает за дверь и затем зычно выкрикивает: «Староста, под ворота!». Явившемуся на зов старосте – арестанту, - я передавал «подаяние» за которое он выражал благодарность и которое шло на общую пользу заключённых.

Так вот протекал этот период раннего детства, когда требовалось только весьма малое, более лёгкое да и то, главным образом, в тёплую летнюю пору.

 

перепечатка и издание дневника допустимо только с разрешения правообладателей - родственников Артемия Ивановича Евтихова

 

<< назад